avangard-pressa.ru

А. антинаучная позиция - Политология

Истоки интерпретации истории политической науки сторонниками Страусса восходят к интеллектуальной полемике, развернувшийся в Германии в конце XIX—начале XX в. Будучи молодым доктором, Л. Страусе в период

после первой мировой войны разделял всеобщее восхищение М. Вебером за «его беспримерную преданность интеллектуальной честности... его страстную приверженность идее служения науке...» (Strauss, 1989, р. 27). Но уже в 1922 г., прослушав курс лекций М. Хайдеггера, он глубоко разочаровался в Вебере и стал сторонником экзистенциализма. Стремясь преодолеть пессимизм подхода Хайдеггера к природе «бытия», Страусе обратился к жизнеутверждающей политической философии, надеялся в ней найти ответы на вопросы о справедливом обществе и разумной политике. Он полагал, что следует вернуться к великим примерам, ставшим канонами политической философии, к практике диалога и взвешенного решения, а также к задаче воспитания образцовых, ответственных гражданских элит.

По мысли Страусса, Вебер был спорным мыслителем, обосновавшим существование современной позитивистской социальной науки с принятыми в ней отделением факта от оценки, «этической нейтральностью» и попыткой добиться «внеценностного» знания. Страусе приписывает Веберу высказывания о том, что противоречия, возникающие на почве оценок, неразрешимы. «Мнение о том, что ценностные суждения не могут быть предметом рационального анализа, стимулирует стремление к безответственным утверждениям, в частности, при рассмотрении таких категорий, как правильное и неправильное или добро и зло. Очень легко уклониться от обсуждения серьезных вопросов за счет самого простого способа — отнесения их к разряду оценочных» (Ibidem). Стремление к объективности приводит к «освобождению от моральных суждений... к моральной глухоте... Привычка рассматривать социальные или человеческие проблемы вне ценностных суждений оказывает разлагающее воздействие на любые предпочтения. Чем более серьезными обществоведами мы себя считаем, тем сильнее внутри нас развивается безразличие к достижению какой бы то ни было цели, и мы просто плывем по течению к тому состоянию, которое можно назвать нигилизмом» (Ibidem).

В другом месте он выразился еще определеннее: «Позитивизм в социальной науке ведет не столько к нигилизму, сколько к конформизму и филистерству» (Strauss, 1959, р. 21 ff.).

Страусе и его нынешние последователи распространили упреки, адресованные Веберу, на современные социальные науки, и в частности, на «поведенческие» направления, которые, по их мнению, развивались не без его духовного влияния. В противовес позитивистской социологии Вебера Страусе предложил модель «гуманистической социальной науки», предполагающую глубокую и страстную полемику с великими политическими мыслителями, обсуждение основополагающих концепций и идеалов политики — справедливость, свободу, долг и т.п. Одномерная история развития политической науки, как она представлена сторонниками Страусса, видит в современной «поведенческой» политологии своего рода ересь, которая начала оформляться в XIX в., и окончательно была сформулирована на рубеже веков в работах М. Вебера[31].

Характеристика Вебера как архипозитивиста, который разделял факты и ценности, и выдвинутые в адрес «поведенческой» политической науки обвинения в стремлении следовать ошибочным путем «этического нейтралитета» не верны как в отношении Вебера, так и в отношении подавляющего боль-

шинства современных политических бихевиористов. Взгляды Вебера на отношение между «фактом и ценностью» гораздо сложнее, они требуют более глубокого осмысления проблем ценности, чем та упрощенческая карикатура, которую рисуют в своих работах Страусе и его последователи. Хотелось бы привлечь внимание лишь к двум аспектам веберовского понимания этих вопросов, которые содержатся в его докладе 1919 г. «Политика как призвание и профессия» и в статье 1904 г. «Объективность социально-научного и социально-политического познания». В докладе «Политика как призвание» он говорит о двух типах этически ориентированного политического действия — этике абсолютных целей (или этике убеждения) и этике ответственности (Gesinnungsethik und Verantwortungsethik). Наука немногое может внести в этику абсолютных целей, разве что рассмотреть соответствие средств целям. Поскольку избранная цель священна или абсолютна, невозможно провести вероятностно-стоимостный анализ последствий достижения этой цели в сравнении с другими целями. Однако если рассматривать аспект рациональной ответственности соотношения целей и средств, то в этом случае вполне возможен вероятностно-стоимостный анализ политического действия, или, иными словами, можно определить, как данный политический выбор или действие скажется, с одной стороны, на преобразовании поставленной цели, а с другой — на предотвращении выбора других возможностей. «Поскольку мы, — пишет Вебер, — (в границах нашего знания) способны установить, какие средства соответствуют (и какие не соответствуют) данной цели, мы можем тем самым взвесить шансы на то, в какой мере с помощью определенных средств..., вообще возможно достигнуть определенной цели и одновременно... подвергнуть критике... саму постановку цели, охарактеризовав ее как практически осмысленную или лишенную смысла в данных условиях» (Weber, 1958, р. 152; Вебер, 1990, с. 348). Продолжая мысль о путях, которыми избранные средства могут «ненамеренно» повлиять на поставленные цели, Вебер замечает, что можно ответить «на вопрос, какой "ценой" будет достигнута поставленная цель, какой удар предположительно может быть нанесен другим ценностям. Поскольку в подавляющем большинстве случаев каждая цель достигается такого рода ценой..., то все люди, обладающие чувством ответственности, не могут игнорировать необходимость взвесить, каково будет соотношение цели и следствий определенных действий... Наука может лишь довести до сознания [человека, совершающего выбор между ценностями], что всякое действие и, конечно,... бездействие сводятся в итоге к решению занять определенную ценностную позицию, а тем самым... противостоять другим ценностям» (Weber, 1958, р. 152; Вебер, 1990, с. 348-349).

В дополнение к этому двустороннему анализу целей и средств Вебер указывает, что наука может помочь нам прояснить суть поставленных целей и глубже осознать их значение «прежде всего посредством выявления "идей", лежащих в основе конкретной цели, и логической их связи в дальнейшей эволюции. Ведь... одна из существеннейших задач каждой науки о культуре и связанной с ней жизни людей — открыть духовному проникновению и пониманию суть тех "идей", вокруг которых действительно или предположительно шла и до сих пор идет борьба» (Weber, 1958, р. 152; Вебер, 1990, с. 349).

И дальше Вебер продолжает: «Научное рассмотрение оценочных суждений состоит не только в том, чтобы способствовать пониманию и сопереживанию поставленных целей и лежащих в их основе идеалов, но и в том, чтобы научить критически судить о них». «Довести до сознания эти параметры, которые нахо-

дят свое выражение в конкретных оценочных суждениях, — последнее, что может совершить научная критика, не вторгаясь в область спекуляции... Эмпирическая наука никого не может научить тому, что он должен делать, она указывает только на то, что он может, а при известных обстоятельствах на то, что он хочет совершить» (Weber, 1958, р. 152; Вебер, 1990, с. 350).

Таким образом, реальная веберовская формулировка проблемы фактов и ценностей не имеет никакого отношения ни к ее карикатурной трактовке Страусса и его последователей, ни к их истолкованию состояния современной эмпирической политической науки. Поэтому мы отвергаем подход к истории дисциплины, выдвигаемый сторонниками взглядов Страусса. Вместе с тем многое из того, что было сделано политическими теоретиками этого направления, включая работы самого Страусса, входит составной частью в предложенный в данной главе прогрессистски-эклектичный обзор истории политической науки, поскольку они приумножили логически обоснованные выводы о политике, сделанные на базе накопленных достоверных сведений.